Август 8, 1981 Моей писаниной заинтересовались итальянцы. Я остановился в небольшом отдалении от старика.— Генри, — проговорил дедушка, — мы хорошо знаем друг друга. Запах действительно был дурным, но он исходил от самого хорошего человека, которого я знал, и поэтому не пугал меня. Когда дедушка возвратился, в руках у него была маленькая жестяная коробочка.— Это тебе. Я никак не мог справиться с крышкой, коробочка не открывалась.— Подожди, — вмешался дедушка, — дай-ка я помогу тебе. Я вышел из дома, занял свое место в «форде», и мы тронулись в обратный путь. Мне не понравилась игра Давида, но я сидел и слушал. Говно затвердело во мне, и я больше не хотел срать. Мать Дэвида вручала ему в руки зонт, как только на небе появлялось небольшое облачко. Первые классы собирались на бейсбольной площадке и, рассчитавшись на первый-второй, разбивались на команды.

Марко Феррери закончил фильм по книге «Истории обыкновенного безумия». Он ослабил крышку и протянул коробочку мне обратно. Всю дорогу бабушка и родители без умолку болтали о разных вещах. Мы всегда стояли с Давидом рядом и поэтому каждый раз попадали в разные команды.

Они снова заговорили о своем, а я продолжил играть на пианино.— Почему ты не настроишь инструмент? По мере приближения я мог видеть, что глаза его необыкновенно сверкают, как голубые молнии. Когда я подошел ближе, мое обоняние уловило крепкий дух его дыхания. Я очень рад видеть тебя, — сказал он и ушел в другую комнату. Он запустил пальцы в маленький кармашек своих широких брюк, вытянул за длинную золотую цепочку золотые карманные часы и протянул их мне.— Спасибо, дедушка…Все ждали меня, не покидая машины. Были и такие, которые прятали свои зонты и дождевики по кустам.

(Тогда казалось, что Япония обязательно победит…) Желательно управиться за пару недель. Моя мать лишь улыбнулась.— Этот карапуз, — поведала всем бабушка, — когда я попыталась вытянуть его из кроватки, чтобы поцеловать, ударил меня по носу! Золота не оказалось, и Леонард стал главой строительной фирмы. Его волосы и борода были совершенно белыми и слишком длинными. Поэтому тех, кто их все же имел, считали маменькиными сынками и нещадно избивали.

Книга начинается с того момента, как я себя помню, и заканчивается бомбежкой Перл Харбора. Теперь ты можешь узнать, почему я готов поставить на кого угодно, кроме людского племени. Вокруг меня ноги людей вперемежку с ножками стола, бахрома свисающей скатерти. Это было в Германии в 1922 году, мне тогда шел второй год. Еще помню огромную брошь на ее груди и множество волосатых бородавок на лице. »После того как мы перебрались в Америку, бабушка часто приходила к нам в гости, добираясь из Пасадены в Лос-Анджелес на красном трамвае. — рявкнул отец.— Пусть мальчик поиграет, — заступилась бабушка. Мне говорили, что дедушка плохой человек и от него дурно пахнет.— Почему от него дурно пахнет? Когда машина подъехала к его дому и остановилась, хозяин уже стоял на крыльце. В Германии дедушка был армейским офицером и подался в Америку, когда прослышал, что даже улицы там мощены золотом. Кто-то открыл дверь, я выбрался из машины и пошел к старику. Учителя не знали или делали вид, что ничего не знают об этом. Все дело в том, что когда шел дождь, некоторые ребята приходили в школу с зонтами или в дождевиках. Большинство наших родителей были слишком бедны, чтобы покупать своим детям такие вещи. Но я очень хотел научиться, мне нравилась эта игра. Бил я отлично, лучше, чем кто-либо, но всегда мимо.

Я наблюдал за солнечным лучиком, который странствовал по половику и ногам людей. Ноги людей были мало интересны, по крайней мере, не так, как свисающая скатерть, или ножки стола, или солнечный лучик. Как только я пробую орудовать левой, ложка проскакивает мимо рта. Двое взрослых: один, что покрупнее, — с вьющимися волосами, большим носом, огромным ртом и густыми бровями; он всегда выглядел сердитым и часто кричал; другая, что помельче, — тихая, с круглым бледным лицом и большими глазами. Иногда появлялась и третья — жирная старуха в платье с кружевным воротником. За завтраком мы потребляли французские гренки с сосисками либо лепешки или вафли с беконом и омлетом. Но что я помню лучше всего, так это картофельное пюре с мясной подливкой и бабушку Эмили со своим «я всех вас похороню! Больше всего мне нравились крайние клавиши верхнего регистра — их звуки походили на удары кусочков льда друг о друга.— Скоро ты прекратишь это? Мы загрузились в «форд» и отправились навестить дедушку Леонарда. Когда я перешел, их бейсмэн сказал мне:— По-другому тебе никогда не выиграть. Он чавкал жвачкой, из ноздрей торчали длинные черные волосинки, голова набриалинена, и на лице вечная ухмылка.— Ну, чего вылупился?

Двое взрослых орут и дерутся, потом садятся и едят, всегда эти взрослые едят. Моя ложка устроена таким образом, что если я хочу есть, то мне приходится поднимать ее правой рукой. По будням — ростбиф, колбасу, кислую капусту, зеленый горошек, ревень, морковь, шпинат, бобы, курятину, фрикадельки со спагетти, иногда вперемешку с равиоли; еще был вареный лук, спаржа и каждое воскресенье — земляника с ванильным мороженым. Эмили держала множество канареек в разновеликих клетках. В тот вечер бабушка накрыла все свои клетки белыми капотами, чтобы птицы заткнулись. В комнате было пианино, я примостился у инструмента и, ударяя по клавишам, вслушивался в раздающиеся звуки. Другой раз питчер промазал три подачи подряд, и я выиграл свободный проход на первую базу. Тогда я был не силен в разговорах.— Ребята говорили, что ты ебанутый, — продолжал он.

На ветках маленькие птички с крохотными ягодными веточками в клювиках, на макушке — звезда. Эмили неизменно повторяла эту фразу, когда семья садилась за стол. По воскресным дням мы ели картофельное пюре с мясной подливкой.

Первые слова, которые я помню, были слова моей бабушки, произнесенные за обеденным столом. » — заявила она, перед тем как мы взяли свои ложки.

Все эти люди говорили на немецком, то же пытался делать и я.

Я откинул крышку и заглянул внутрь: там лежал крест — Германский крест на ленточке.— Ой, нет, — сказал я, — ты же хранишь его.— Бери, это всего лишь окислившийся значок.— Спасибо.— Теперь тебе лучше идти. Эти люди могли трындеть о чем угодно, но никогда не говорили о моем дедушке. Высокие подножки казались приветливыми и в холодные дни, и ранним утром, и в любое время. Потом удары прекратились, крик оборвался, и я слушал, как Дэвид всхлипывает. И снова раздался женский голос:— А теперь иди и повтори свой урок на скрипке.

Родители заготавливали для пикника корзинку и металлический ящик. Мои родители частенько говорили о них.— Ни тот, ни другой ничего собой не представляют, — твердил отец.— Просто вы вышли из трудной семьи, папочка, — возражала мать.— Твой братец тоже пустышка! Я никогда не видел эту чету, потому что отец разругался с ними.— Видишь этот шрам у меня на руке? — Это сделала Элеонора карандашом, когда я был еще совсем маленьким. Был воскресный полдень, и бабушка Эмили не приехала.— Мы должны навестить Бэна, — сказала моя мать.

В ящик, среди кусков сухого льда, помещали банки с разными фруктами, в корзинку упаковывали сэндвичи со шницелем, ливерной колбасой и салями, а еще картофельные чипсы, бананы и содовую. — Он умирает.— Он постоянно занимал у Эмили деньги и просерал их в карты или тратил на своих баб и выпивку.— Я знаю, папочка.— Теперь он сдохнет, и Эмили останется без гроша.— И все же мы должны навестить Бэна. Отец сделал остановку возле рынка, и мать купила цветы. Когда достигли подножья, отец свернул на маленькую извилистую дорогу, ведущую наверх.

Напиток постоянно попадал между корзинкой и ящиком-холодильником, он быстро остывал, и потом приходилось ждать, пока солнце согреет его. Мы считали, а после он показывал гораздо больше, чем нам удалось обнаружить. Наша корзинка для пикников была уже пуста, но несмотря на это мы ехали вдоль апельсиновых рощ все дальше и дальше от нашего дома.— Папочка, а у нас хватит бензина? Никогда раньше я не видел, чтобы отец ездил так быстро. Врачи сказали, что ему осталось недели две.— Ну, хорошо, хорошо! Дядя Бэн лежал в санатории для больных туберкулезом.— Должно быть, это стоит Эмили кучу денег — содержать Бэна в таком месте, — сказал отец.— Может, Леонард помогает? Он все пропил и промотал.— А мне нравится дедушка Леонард, — сказал я.— Детей должно быть видно, но не слышно, — гаркнул отец и продолжил: — Этот Леонард был добр со своими детьми, только когда надирался. Но когда папочка был трезв, то не было в мире человека жаднее и подлее его.«Форд» легко взбирался по горной дороге. Но я не вижу вазы.— Да, прекрасные цветы, Кэтти, спасибо.

Отец курил сигареты «Кэмэл» и мог показать нам массу трюков и фокусов, используя пачку от этих сигарет. Были еще трюки с горбами верблюдов и с написанными словами. — поинтересовалась мать.— Хватит, хоть залейся этим чертовым бензином.— А куда мы едем? Хозяин апельсиновой рощи продолжал стоять у дороги и наблюдал. Неожиданно отец затормозил, выполнил крутой поворот на 180 градусов и помчался к тому месту, где остался грозный враг. И мы вновь понеслись прочь от апельсиновой рощи.— Однажды я вернусь и прикончу эту тварь, — пообещал отец.— Папочка, я сегодня приготовлю замечательный ужин. Воздух был свеж и прозрачен.— Приехали, — сказал отец, выруливая на стоянку возле санатория. Но вазы действительно нет.— Я пойду поищу, — сказала мать и вышла вместе с цветами.— Ну, где же теперь все твои подружки, Бэн?